Saṅgaha-diṭṭhi

Теперь я хотел бы описать достоинства арахантов, тех, кто ясно познал мир и раз и навсегда оставил мир. Хотя их совокупности (телесная и умственная деятельность) ещё могут являться миру, это чистые совокупности, совершенно свободные и от добра, и от зла, потому что ум не присваивает их себе. Ум освобождён от поведения совокупностей.

Десять оков полностью распались и больше не опутывают сердце; потому это состояние и называется Ниббаной: освобождением. Ум сияющий и ясный; страсть, отвращение и заблуждение больше не могут его омрачить. Он достиг сияния изначальной природы сердца, с которым ничто другое не сравнится. Когда это сияние осуществлено, оно затмевает сияние всех трёх уровней мира, так что никакое состояние становления вовсе не является.

Пока ум ещё не обрёл освобождения от омрачений, он неизбежно считает три мира становления сияющими и приятными. Когда ум достигает вступления в поток, сияние трёх уровней мира начинает темнеть и меркнуть. Когда он достигает уровня однократного возвращения, это сияние кажется ещё тусклее, а на уровне невозвращения оно кажется ещё более тусклым, хотя всё ещё есть.

Когда достигнуто арахантство, сияние трёх уровней мира настолько тускло, что практически исчезло. Когда нравственность, сосредоточение и мудрость собраны в уме и неведение прекращается вместе с высшими уровнями благородного пути, мир не является вовсе. Нельзя сказать, какие у него черты, цвета или очертания, и даже где он. Есть только чистое сияние Ниббаны.

Все миры растворяются в мгновения пути и плода арахантства. Это сияние поистине есть всегда, но мы его не видим из-за собственной тьмы и заблуждения. Однако именно это сияние способно уничтожить тьму мира, так что явится только Ниббана. Сияние Ниббаны затмевает сияние мира, подобно тому как свет солнца, озаряющий мир людей и обычных животных, когда распространяет своё полное сияние, затмевает свет звёзд, что являются ночью на небе. Другое сравнение: свет свечи, который во тьме кажется нашим глазам ярким. Если поднести к свече горящий керосиновый фонарь, свет свечи покажется тусклым.

Если свет фонаря по-настоящему ярок, свет свечи даже не будет виден. Если мы ненаблюдательны, мы можем подумать, что свеча вовсе не даёт света, но на самом деле она даёт столько же света, сколько и прежде, только теперь никто не обращает на неё внимания. Так же и с умом, который достиг сияющей Ниббаны: она затмевает свет солнца и луны и стирает из сердца сверкающую притягательность небес и миров брахм.

Потому и говорят, что Ниббана — это ноль или пустота: ни один из трёх миров не является объектом сердца; сердце больше не опутывает себя. Оно сводит себя к нулю по отношению к миру, то есть больше не участвует в рождении, старении, болезни и смерти. Ниббана — нечто подлинное и неизменное. Она не знает упадка. Она всегда остаётся такой, какая есть.

Пока есть рождение, старение, болезнь и смерть, всегда будет и Ниббана, потому что нерождённость исходит из рождения, а бессмертие скрыто в самой сердцевине умирания. Проблема, стало быть, в тех, кто не закладывает основу для осуществления Ниббаны. Ниббана не колеблется туда и сюда, а большинство людей, которые практикуют нравственность, сосредоточение и мудрость, колеблются.

Это как человек, который собрался идти в город, но, пройдя полпути, поворачивает назад; снова идёт и снова поворачивает назад. Обычно он должен дойти до города за тридцать дней, но если он так ходит туда и обратно хоть три года, он никогда туда не дойдёт. А если, не дойдя до города, он станет рассказывать людям, что города не существует, он совершит серьёзную ошибку.

Так же и с людьми, которые практикуют нравственность, сосредоточение и мудрость наполовину, туда и обратно, и, не обретя Пробуждения, рассказывают другим, что Ниббана пуста и ничтожна, что её больше нет, потому что Будда давно унёс её с собой, когда умер. Это большая ошибка. Можно сравнить это с полем, на котором наши родители выращивали рис и всегда получали хороший урожай.

Если они умрут, а их место займёт наша лень, так что мы не будем работать, нам придётся голодать. А когда мы голодны, можем ли мы сказать, что родители унесли рис или поле с собой? Точно так же Ниббана есть, но если мы не собираем причины для её осуществления, а потом отрицаем её существование, вы сами можете представить, сколько вреда мы причиняем. Если мы ещё не достигли и не осуществили Ниббаны, она кажется нам ничем не примечательной.

Но стоит нам по-настоящему приблизиться к Ниббане, и мир явится словно полный гадюк и клубов огня. Дворцы и хоромы небесных существ, если вы сможете их увидеть, будут выглядеть как лачуги отверженных. Вас не потянет жить в них, потому что вы уже познали Ниббану. Ниббана — не что иное, как это обычное сердце, освобождённое от всех загрязнений ума (āsava), так что оно достигает своей изначальной природы.

Изначальная природа сердца — это то, что не рождается, не стареет, не болеет и не умирает. То, что рождается, — это увлечение объектами. Природа сердца ясна и сияюща, но неведение держит её мутной и непрозрачной. Даже на физическом уровне, не говоря уже о сердце, если бы кто-то пришёл и сказал, что вода в океане по природе прозрачна, что человек хоть с каким-то умом мог бы видеть дно океана, вам было бы трудно найти кого-нибудь, кто бы ему поверил. Но то, что он говорит, правда.

Есть множество причин, почему мы не видим дна океана: пыль и мельчайшие частицы, плавающие в воде, ветер и морские существа, которые взаимодействуют с водой. Но если бы кто-то устранил эти факторы, так что осталась бы только природа воды, она была бы кристально прозрачной. С одного взгляда можно было бы сказать, насколько глубок или мелок океан, не тратя времени на то, чтобы нырять и шарить вокруг.

Так же и с сердцем: если наши сердца всё ещё невежественны, нам не следует искать Ниббану на ощупь где-то ещё. Только очистив собственные сердца, мы сможем её увидеть. Те, кто медитирует, в большинстве своём крайне склонны к догадкам и домыслам, рассуждая, что Ниббана такая или сякая, но на самом деле в ней нет ничего особенно глубокого, тёмного или таинственного. Таинственной Ниббану делает только недостаток нашей собственной мудрости.

Ниббана всегда присутствует, вместе с миром. Пока существует мир, всегда будет и Ниббана. Но если никто не исследует истину Ниббаны, она будет казаться таинственной и далёкой. А когда мы порождаем собственные недоразумения, мы неизбежно начинаем с помощью понятий и формирований придумывать, что Ниббана такая или сякая.

Мы можем решить, что Ниббана угасла; что Ниббана пуста и ничтожна; что у Ниббаны нет рождения, старения, болезни и смерти; что Ниббана — это «я»; или что Ниббана — это не-я. На самом деле каждое из этих выражений ни верно, ни неверно. Верное и неверное принадлежат тому, кто говорит, потому что Ниббана — нечто освобождённое, не затронутое предположениями. Как бы её ни называли, она просто остаётся такой, какая есть.

Если бы мы назвали её небесами или миром брахм, она не стала бы возражать, точно так же как мы предполагаем имена для «солнца» и «луны»: если бы мы назвали их звёздами, облаками, мирами или драгоценностями, то, чем они являются на самом деле, осталось бы таким, какое есть; наши слова их не преображают. В то же время они сами не объявляют, что они солнце, луна или что-то ещё. Они — ṭhiti-dhamma: они просто есть то, что есть. Так же и с чистым сердцем, которое мы называем Ниббаной.

Как бы мы его ни называли, оно просто остаётся таким, какое есть. Поэтому мы говорим, что у Ниббаны нет правильного и неправильного. Правильное и неправильное принадлежат тому, кто говорит. Люди, не знающие истины, вытаскивают своё правильное и неправильное, чтобы о них поговорить. Ниббана познаётся исключительно сердцем. Слова и дела здесь не участвуют. Наши разговоры — это лишь дело пути. Результат, когда он достигнут, — нечто совершенно отдельное.

Поэтому мы называем его освобождением (vimutti), потому что оно освобождено от предположений и достигло природы, которая есть чистая сердцевина: сердце, которое не вращается ни вперёд, ни назад, сердце, которое обретает качество, не развивающееся и не приходящее в упадок, не приходящее и не уходящее. Оно остаётся таким, какое есть: то, что мы предполагаем как ṭhiti-dhamma, свободное от зародышей омрачения, наше собственное сердце, когда оно достигает изначальной природы сердца.

На самом деле сердце чисто по природе, но с ним смешаны различные настроения и предметы, различные объекты ума. Когда эти объекты вычищены, вот вам и Ниббана. Пробудиться к Ниббане — не что иное, как узнать, как это одно сердце принимает свои объекты за себя. Сердце по природе одно, но если оно не обучено мудростью, оно склонно устремляться к объектам, и внутренним, и внешним, и тогда мы говорим, что это состояние ума отличается от того состояния ума, и так они начинают множиться, пока их не становится так много, что мы оставляем попытки уследить за ними всеми. Они кажутся многими, потому что мы считаем каждый объект состоянием самого ума.

Беда в том, что мы слушаем учения древних философов, не понимая их смысла, и потому думаем, что ум множествен. Чтобы понять, как ум один, но имеет много имён, возьмём простое сравнение. Предположим, у человека много занятий. Иногда он торгует, и его называют торговцем. Если он ещё и выращивает рис, его называют крестьянином. Если он служит королю, его называют чиновником. Если он получает чин, его называют по чину.

На самом деле он один человек, и ни одно из его званий не ошибочно. Их дали ему просто в соответствии с делами, которые он делает. Но тот, кто этого не понимает, подумал бы, что этот человек — целая толпа людей. Другое сравнение: когда человек рождается, мы называем его младенцем. Когда он становится старше, мы называем его ребёнком. Когда ещё старше, мы называем его юношей или девушкой, а когда его волосы седеют и зубы ломаются, мы называем его бабушкой или дедушкой.

Что даёт начало всем этим именам? Один и тот же человек. Так же и с умом, который предполагают множественным. Мы не понимаем, что должны означать слова, и потому гоняемся на ощупь за собственными тенями. Когда так, нам трудно практиковать. Мы не понимаем состояний ума, которые созданы предположением, и потому не видим ума, освобождённого от предположений.

Когда говорят, что у ума много состояний, имеется в виду вот что: иногда ум принимает на себя страсть; это называется sarāga-citta, страстный ум. Иногда он принимает на себя раздражение и отвращение; это называется sadosa-citta, гневный ум. Иногда он принимает заблуждённое состояние за себя; это называется samoha-citta, заблуждающийся ум. Все эти состояния на дурной стороне и именуются akusala-citta, неумелые состояния ума.

Что касается хорошей стороны: vītarāga-citta, ум достиг удовлетворения, и потому его желания угасают; vītadosa-citta, ум насытился, и потому его гнев и недоброжелательность исчезают; vītamoha-citta, ум светел и потому выходит из своей тусклости, подобно тому как солнце или луна выходят из затмения и становятся яркими и ясными. Они именуются kusala-citta, умелые состояния ума. Некоторые люди на этом месте думают, что эти шесть состояний ума — шесть умов.

Но истинная природа ума одна. Считать шесть умов — значит считать объекты; изначальный ум сияет. Мы принимаем немногое за многое и потому остаёмся бедными, подобно тому как глупый или бедный человек думает, что тысяча батов — большие деньги. Умный же или богатый человек понимает, что это мало: всё можно истратить за два дня. Глупец, однако, подумал бы, что тысяча батов сделает его богатым, и потому он так и останется бедным.

Так же и если мы видим наш один ум как многие: нам придётся быть бедными, потому что мы совсем растеряемся, пытаясь его тренировать. Природа ума, ясная и единая, подобна чистой, прозрачной воде, смешанной с разными красками в разных бутылках. Мы можем называть её красной водой, жёлтой водой, зелёной водой и так далее, но сама вода всё так же прозрачна, какой и была. Если придёт глупец и попадётся на цвета, он захочет попробовать все. Он может выпить пять бутылок, но все они будут такими же, как первая. Если он заранее знает, что это всё та же вода, у него не будет желания тратить время, выпивая ту или иную бутылку. Ему достаточно попробовать одну бутылку, и этого хватит.

Так же и с умом: если мы понимаем, что ум главный и что он решающий фактор во всём умелом и неумелом и на путях и плодах, ведущих к Ниббане, у нас не будет желания говорить, что ум такой или сякой. Ум кажется множественным, потому что запутывается в различных объектах, и, когда эти объекты окрашивают ум, мы считаем их своим собственным умом.

Чистая природа сердца и ума подобна солнцу, которое неизменно светит каждый день круглый год, но в сезон дождей скрыто облаками. Те, кто не знает его природы, тогда говорят, что солнце не светит. Это неверно. Их взор не проникает сквозь облака, и потому они винят солнце. Они предполагают, что тьма облаков принадлежит солнцу, застревают в собственных предположениях и потому не достигают истины.

Истинная природа солнца всегда ярка, в любое время года. Если не верите мне, спросите пилота самолёта. Если в тёмный дождливый день подняться на самолёте выше облаков, вы узнаете, тёмное ли солнце на самом деле или оно светит. Так же и с умом: как бы он ни вёл себя, его природа одна, сияющая и ясная.

Если нам недостаёт мудрости и умения, мы позволяем различным объектам втекать в ум, и они побуждают его действовать, иногда умело, а иногда нет, и тогда мы обозначаем ум по его поведению. Поскольку ум один, у него может быть только один объект. А если у него только один объект, то не должно быть слишком трудно практиковать так, чтобы познать его истину.

Даже если кажется, что у ума много объектов, они не приходят все сразу в одно мгновение. Они должны проходить по одному. Хорошее настроение входит, когда плохое уходит; удовольствие входит, боль уходит; сообразительность входит, глупость уходит; тьма входит, свет уходит. Они без передышки меняются местами. Но мгновения ума чрезвычайно быстры. Если у нас нет мудрости, мы не сможем узнать свои собственные объекты.

Обычно мы замечаем их только после того, как они вспыхнули и распространились, затронув наши слова и дела. В обычном состоянии этот один ум очень быстр. Это как когда мы включаем свет: если не смотреть внимательно, кажется, что свет появляется, а тьма рассеивается в то самое мгновение, когда мы щёлкаем выключателем. Этот один ум, когда меняет объекты, столь же быстр.

Именно этот один ум ведёт к различным состояниям бытия, потому что в дело вмешиваются наши объекты, так что мы оказываемся запутаны и пойманы. Не бывает так, чтобы у одного человека было много умов. Скажем, человек попадает на небеса: он попадает только на небеса. Даже если ему предстоит перейти на другие уровни становления, он должен сначала покинуть небеса. Не бывает так, чтобы он попал на небеса, в ад, в миры Мары и в миры брахм одновременно.

Это показывает, что ум один. Меняются только его мысли и объекты. Объекты ума сводятся просто к физическим и умственным явлениям, которые меняются и заставляют ум переживать рождение в различных состояниях становления. Поскольку уму недостаёт мудрости и он не знает истинной природы своих объектов, он блуждает на ощупь, переживая смерть и перерождение в четырёх способах рождения (yoni). Если у ума есть мудрость, чтобы знать свои объекты и отпустить их все без следа, оставив только изначальную природу сердца, которая не увлекается никаким объектом на уровнях чувственности, формы или бесформенности, он сможет обрести освобождение от страдания.

«Когда ум полностью созрел посредством нравственности, сосредоточения и мудрости, он обретает полное освобождение от загрязнений ума». Khandha-kāmo, желание пяти совокупностей, окончено и исчерпано. Bhava-kāmo, желание трёх уровней становления (чувственного плана, плана формы и плана бесформенности), прекращается и рассеивается.

Три уровня становления по существу — это лишь два: совокупность физических явлений, которая включает элементы земли, воды, огня и ветра; и совокупности умственных явлений, которые включают чувства, восприятия, формирования и сознание; короче говоря, явления, которые являются в теле и сердце или, если угодно, в теле и уме. Физические явления — это те, что можно увидеть глазом.

Умственные явления — это те, что нельзя увидеть глазом, а можно ощутить только сердцем и умом. Когда мы сможем свести эти вещи воедино, а затем снова разделить их, мы придём к видению истины совокупностей: они — страдание, они — причина страдания, они — путь. Когда мы понимаем их правильно, мы можем правильно с ними обращаться. Возникают ли они, угасают или исчезают, мы, если у нас есть хоть какая-то мудрость, не станем цепляться за них с ложными предположениями.

Ум отпустит. Он будет просто знать, нейтральный и невозмутимый. Он не почувствует нужды беспокоиться о состоянии или поведении совокупностей, потому что видит, что совокупности нельзя исправить. Даже Будда не исправлял совокупности. Он просто отпустил их, в согласии с их собственной истинной природой. Именно сердце творит вещество совокупностей. Если пытаться исправлять творения, с ними никогда не покончишь.

Если исправить творца, дело будет сделано в один миг. Когда сердце омрачено тьмой и заблуждением, оно творит совокупности, то есть физические и умственные явления, как свои изделия, вплоть до того, что рождение, старение, болезнь и смерть совокупностей становятся совершенно неизлечимыми, если только у нас нет мудрости оставить их в покое в согласии с их собственной истинной природой. Иными словами, нам не следует за них цепляться.

Это показано в палийском каноне, где Будда в некоторых местах говорит, что он свободен от рождения, старения, болезни и смерти. Но если читать дальше, мы заметим, что его тело состарилось, заболело и затем умерло; его умственная деятельность прекратилась. Это, однако, показывает, что совокупности следует оставить в покое. Какова бы ни была их истинная природа, не пытайтесь ей сопротивляться или идти против неё. Держите ум нейтральным и осознающим.

Не цепляйтесь за различные объекты, которые возникают, стареют, болеют и исчезают, как за относящиеся к вашему «я». Если вы можете это делать, вы практикуете правильно. Стремитесь только к чистоте одного сердца, которое не умирает. Сердце, омрачённое тусклостью и тьмой, лишено твёрдой опоры и потому плывёт по течению вслед за совокупностями.

Когда они рождаются, оно думает, что рождается вместе с ними; когда они стареют, оно думает, что состарилось вместе с ними; когда они заболевают и распадаются, оно запутывается вместе с ними и потому переживает страдание и боль: это его наказание за то, что оно плыло вслед за своими предположениями.

Если ум не плывёт так по течению, есть просто прекращение страдания. Причина страдания и путь тоже прекращаются, и остаётся только природа, которая не умирает: buddha, ум, который расцвёл и пробудился. Чтобы ум расцвёл, ему нужно удобрение нравственности и сосредоточения. Чтобы он пробудился и пришёл в себя, ему нужна мудрость. Удобрение сосредоточения состоит из упражнений медитации спокойствия и прозрения.

Тогда ум обретает всестороннюю мудрость в отношении совокупностей, видя боль и вред, которые они приносят, и потому стряхивает их с себя и держится на расстоянии; вот почему слово «арахант» переводят также как «далёкий». Иными словами, уму довольно. Он насытился.

Он больше не горюч, то есть не даёт топлива огням страсти, отвращения и заблуждения, которые теперь рассеяны раз и навсегда силой сверхмирской мудрости. Это высшая Ниббана. Рождение полностью уничтожено, но Ниббана — это не уничтожение. Ниббана — это имя того, что ещё остаётся: изначального сердца. Так почему же его не называют сердцем? Потому что теперь это сердце без объектов.

Так же и с именами, которые мы предполагаем для «дерева» и «стали»: если дерево срубить, его называют «древесиной». Если из него сделать дом, его называют «домом». Если из него сделать место для сидения, его называют «стулом». Вы не увидите никого, кто всё ещё называл бы его «деревом». То же со сталью: когда из неё сделали машину или нож, мы называем это «машиной» или «ножом». Вы не увидите никого, кто всё ещё называл бы это «сталью». Но хотя её не называют сталью, сталь всё равно есть.

Она никуда не убежала. Она всё та же сталь, какой и была всегда. Так же и с сердцем, когда искусный мастер, мудрость, завершил его обучение: мы называем его Ниббаной. Мы не называем его старым именем. Когда мы больше не называем его «сердцем», некоторые думают, что сердце исчезает, но на самом деле это просто изначальное сердце, которое мы называем Ниббаной. Или, иначе, это просто освобождённое сердце, не затронутое предположениями.

Как бы его ни называли, оно просто остаётся таким, какое есть. Оно вовсе не принимает на себя чьих-либо предположений. Подобно тому как мы правильно предполагаем, что алмаз — это алмаз: как бы его ни называли, его подлинная природа остаётся такой, какая есть. Он не объявляет себя алмазом. Он просто есть то, что есть. То же и с сердцем: обретя освобождение, оно не предполагает себя тем или этим. Оно всё ещё есть. Оно не уничтожено.

Подобно тому как, когда мы называем алмаз алмазом, он есть, а когда никак его не называем, он всё равно есть (он не исчез и не пропал), так же и с сердцем, которое есть Ниббана: оно есть. Назовём ли мы его солнцем, луной, небесами, миром Мары, миром брахм, землёй, водой, ветром, огнём, женщиной, мужчиной или чем угодно, оно всё равно есть, как и прежде. Оно ни в чём не изменилось. Оно остаётся таким, какое есть: одно сердце, одна Дхамма, больше не принимающие в себя зародышей омрачения. Вот почему самое истинное имя, которое можно для него предположить, — освобождение. То, что мы называем сердцем, умом, рассудком, формой, чувством, восприятиями, умственными формированиями, сознанием: всё это истинно в пределах предположения. Где есть предположение, там можно найти и освобождение.

Возьмём очевидный пример: пять совокупностей. Если посмотреть на их истинную природу, вы увидите, что они никогда не говорили: «Смотрите, мы совокупности» или «Смотрите, мы сердце». Так же и с сердцем, которое есть Ниббана, которое достигло Ниббаны: оно не станет объявлять себя тем или этим, и потому мы предполагаем, что это освобождение. Когда кто-то по-настоящему достиг освобождения, разговорам конец. Рот закрыт, закрыт; закрыты мир, океан странствий, формирования, эта масса страдания, и остаётся, да, высший, самый возвышенный покой, свободный от рождения, старения, болезни и смерти. Это называется nirāmisa-sukha, удовольствие не от плоти.

Удовольствия плоти зависят от омрачений, жажды, самомнения и воззрений и не способны отпустить элементы, совокупности и сферы чувств. Созревая, эти удовольствия плоти могут принести боль, подобно тому как спелый плод или варёный рис близки к тому, чтобы сгнить и заплесневеть, или как созревающие бананы валят своё дерево, так что их едят только птицы и вороны.

Так же и с сердцем: когда оно входит в свои различные объекты и принимает их как принадлежащие ему, ему не миновать боли и страдания.

Это как неосторожный путник, который сходит с дороги в тень дерева баэль со зреющими плодами: подует ветер, и спелые плоды непременно упадут ему на голову, принеся ему только боль; так же и с сердцем: если у него нет Дхаммы, которая дала бы ему укрытие, его непременно будут бить и топтать страдание и боль. (Ветер, дующий сквозь дерево баэль, означает восемь мирских явлений (loka-dhamma). Дерево баэль означает тело, а ветви — чувства. Плоды — это зримые образы, звуки, запахи, вкусы, осязательные ощущения и мысли, которые падают на сердце, настолько глупое, что оно сидит, поглощённое этой массой элементов, совокупностей и сфер чувств.)

Мудрые люди — это те, кто ищет высший вид удовольствия, свободный от омрачений, жажды, самомнения и воззрений, очищая сердце от всех его дурных объектов.

Это бессмертная Ниббана, которую восхвалял Будда:

nibbānaṃ paramaṃ sukhaṃ:

Ниббана — высший покой.

nibbānaṃ paramaṃ suññaṃ:

Ниббана — высшая пустота (то есть лишённая омрачений; свободная от объектов; не вовлечённая в элементы, совокупности, сферы чувств, страсть, отвращение и заблуждение; свободная от родословной неведения и жажды: вот в каком смысле Ниббана «пуста», а не в том, как её представляют себе обычные люди).

nibbānaṃ paramaṃ vadanti buddhā:

Знающие говорят, что Ниббана — высшее.

taṇhāya vippahānena nibbānaṃ iti vuccati:

Благодаря полному оставлению жажды это называется Ниббаной.

akiñcanaṃ anādānaṃ etaṃ dīpaṃ anāparaṃ
nibbānaṃ iti naṃ brūmi jarā-maccu-parikkhayaṃ

Свободный от пут, свободный от привязанностей (которые крепят и связывают): нет острова лучше этого. Его называют Ниббаной, окончательным концом старения и смерти.

nibbānaṃ yogakkhemaṃ anuttaraṃ:

Ниббана — непревзойдённое избавление от ярма (объектов).

etaṃ santaṃ etaṃ paṇītaṃ yadidaṃ sabba-saṅkhāra-samatho sabbūpadhi-paṭinissaggo
taṇhakkhayo virāgo nirodho nibbānaṃ:

Это покой (от сцепления с объектами), это нечто изысканное: то есть успокоение всех формирований, оставление всех умственных принадлежностей, конец жажды, угасание страсти (к привлекательному), прекращение (тьмы неведения), Ниббана.

Мы, называющие себя буддистами, верящие в учение Будды (теорию, практику, достижение, пути, плоды и Ниббану), должны искать способы исправить наши сердца через практику медитации спокойствия и прозрения, одновременно взращивая: убеждённость в теории, практике и достижении, которым учил Будда; усердие, чтобы упорно развивать нравственность, сосредоточение и мудрость, пока они не станут полными; внимательность, чтобы не быть беспечными и небрежными в нравственности, сосредоточении и мудрости; сосредоточение, чтобы сделать ум решительным и твёрдым и породить мудрость прямо в наших сердцах.

Мудрость, которая приходит от шести учителей, то есть от зрения, слуха, обоняния, вкуса, осязания и мышления, непостоянна и может снова оставить нас свободными творить зло. Но мудрость, которая приходит от ума, собранного в сосредоточении, способна покончить с омрачениями, лежащими внутри. Поэтому мы непременно должны выказывать уважение к достоинствам Трёх Драгоценностей, применяя их на практике, чтобы вкусить пищу учения Будды.

Не будьте как половник, который лежит в карри, но так и не узнаёт вкуса карри. Мы смешались с буддизмом, так что нам следует узнать его вкус. Не будьте как лягушка, которая сидит среди лотосов, но так и не узнаёт их запаха. Она сидит там и мочится, глаза яркие, широко открытые. Мимо пролетает пчела, и она прыгает (Кроам!) в воду: глупая, хотя глаза у неё открыты. Мы, люди, и правда бываем невежественны, даже когда знаем, как надо.

* * *

Мы рассмотрели мудрость, которая приходит из медитации, от начала до конца упражнений спокойствия и прозрения. uttamaṃ: эти упражнения — превосходные и высшие средства, чтобы перенести себя через океан мира, бурлящий поток перерождений.

sammā-paṭirasassādaṃ paṭṭhayante:

Вы, кто мудро стремится к вкусу правильного достижения, кто желает счастья Ниббаны, должны посвятить себя практикам, о которых сказано выше. Не позволяйте себе уставать, не позволяйте себе слабеть в практике этих двух видов медитации. Это украшения, высшее убранство для наследников учения Будды, и они поистине достойны постоянной практики. Они станут для вас островом, берегом, прибежищем и домом.

Даже если в этой жизни вы ещё не в силах прорваться к путям и плодам, ведущим к Ниббане, они создадут привычки и условия, ведущие к продвижению в будущем, или помогут вам избежать мук миров лишений; они приведут вас к мирскому счастью и избавлению от ужаса скорби.

Но если ваши совершенства развиты полностью, вы обретёте сердцевину освобождения: освобождение от пяти искушений смертности (Мары), освобождение из пределов рождения, старения, болезни и смерти, достижение Ниббаны по обычаю благородных. Пусть рассудительные люди внимательно обдумают всё, что здесь написано. В заключение: пусть все, кто прочитает это, примет к сердцу и применит на практике, встретят только счастье и радость, свободные от опасности и страха.

Пусть день и ночь вы растёте в практике учения Будды, в мире и благополучии.

Воззрения изложены здесь без намёка на какие-либо притязания. Пхра Аджан Ли Дхаммадхаро, Лесной храм, Канал Креветок, Чантхабури