MN 105 PTS MN 2.252
Sunakkhattasutta
К Сунаккхатте
Нажмите на любое слово пали, чтобы увидеть его значение.
Evaṁ me sutaṁ— ekaṁ samayaṁ bhagavā vesāliyaṁ viharati mahāvane kūṭāgārasālāyaṁ.
Так я слышал. Однажды Благословенный проживал в Весали, в Великом лесу, в Зале c остроконечной крышей.
Tena kho pana samayena sambahulehi bhikkhūhi bhagavato santike aññā byākatā hoti:
И тогда группа бхикку объявила о [достижении] окончательного знания в присутствии Благословенного:
“‘khīṇā jāti, vusitaṁ brahmacariyaṁ, kataṁ karaṇīyaṁ, nāparaṁ itthattāyā’ti pajānāmā”ti.
«Мы понимаем: «Рождение уничтожено, святая жизнь прожита, сделано то, что следовало сделать, не будет более появления в каком-либо состоянии существования»».
Assosi kho sunakkhatto licchaviputto: “sambahulehi kira bhikkhūhi bhagavato santike aññā byākatā hoti: ‘khīṇā jāti, vusitaṁ brahmacariyaṁ, kataṁ karaṇīyaṁ, nāparaṁ itthattāyāti pajānāmā’”ti.
И Сунаккхатта, сын [клана] Личчхави, услышал: «Группа бхикку объявила о [достижении] окончательного знания в присутствии Благословенного: «Мы понимаем: «Рождение уничтожено, святая жизнь прожита, сделано то, что следовало сделать, не будет более появления в каком-либо состоянии существования»».
Atha kho sunakkhatto licchaviputto yena bhagavā tenupasaṅkami; upasaṅkamitvā bhagavantaṁ abhivādetvā ekamantaṁ nisīdi. Ekamantaṁ nisinno kho sunakkhatto licchaviputto bhagavantaṁ etadavoca: “sutaṁ metaṁ, bhante: ‘sambahulehi kira bhikkhūhi bhagavato santike aññā byākatā— khīṇā jāti, vusitaṁ brahmacariyaṁ, kataṁ karaṇīyaṁ, nāparaṁ itthattāyāti pajānāmā’ti. Ye te, bhante, bhikkhū bhagavato santike aññaṁ byākaṁsu: ‘khīṇā jāti, vusitaṁ brahmacariyaṁ, kataṁ karaṇīyaṁ, nāparaṁ itthattāyāti pajānāmā’ti, kacci te, bhante, bhikkhū sammadeva aññaṁ byākaṁsu udāhu santetthekacce bhikkhū adhimānena aññaṁ byākaṁsū”ti?
И тогда Сунаккхатта, сын Личчхави, отправился к Благословенному, после чего он поклонился ему, сел рядом и сказал: «Уважаемый, я слышал, что группа бхикку объявила о [достижении] окончательного знания в присутствии Благословенного. Правдиво ли они сделали так, или же есть некие бхикку, которые объявляют об окончательном знании, поскольку переоценивают себя?»
“Ye te, sunakkhatta, bhikkhū mama santike aññaṁ byākaṁsu: ‘khīṇā jāti, vusitaṁ brahmacariyaṁ, kataṁ karaṇīyaṁ, nāparaṁ itthattāyāti pajānāmā’ti. Santetthekacce bhikkhū sammadeva aññaṁ byākaṁsu, santi panidhekacce bhikkhū adhimānenapi aññaṁ byākaṁsu. Tatra, sunakkhatta, ye te bhikkhū sammadeva aññaṁ byākaṁsu tesaṁ taṁ tatheva hoti; ye pana te bhikkhū adhimānena aññaṁ byākaṁsu tatra, sunakkhatta, tathāgatassa evaṁ hoti: ‘dhammaṁ nesaṁ desessan’ti. Evañcettha, sunakkhatta, tathāgatassa hoti: ‘dhammaṁ nesaṁ desessan’ti. Atha ca panidhekacce moghapurisā pañhaṁ abhisaṅkharitvā abhisaṅkharitvā tathāgataṁ upasaṅkamitvā pucchanti. Tatra, sunakkhatta, yampi tathāgatassa evaṁ hoti: ‘dhammaṁ nesaṁ desessan’ti tassapi hoti aññathattan”ti.
«Сунаккхатта, когда те бхикку объявляли об окончательном знании в моём присутствии, там были некоторые бхикку, что объявили об окончательном знании правдиво, а также некоторые, что объявили об окончательном знании, поскольку переоценили себя. В этом отношении, когда бхикку объявили об окончательном знании правдиво, их заявление является истинным. Однако когда бхикку объявляют об окончательном знании, поскольку переоценивают себя, Татхагата думает: «Мне следует научить их Дхамме». Так оно в этом случае, Сунаккхатта, что Татхагата думает: «Мне следует научить их Дхамме». Но бывает, что некоторые глупые люди придумывают вопрос, приходят к Татхагате и задают его. В этом случае, Сунаккхатта, хотя у Татхагаты есть мысль: «Мне следует научить их Дхамме» он [в итоге] передумывает.
“Etassa bhagavā kālo, etassa sugata kālo, yaṁ bhagavā dhammaṁ deseyya. Bhagavato sutvā bhikkhū dhāressantī”ti.
«Сейчас подходящий момент, Благословенный, сейчас подходящий момент, Высочайший, чтобы Благословенный обучил Дхамме. Услышав это из его уст, бхикку запомнят это».
“Tena hi, sunakkhatta, suṇāhi, sādhukaṁ manasi karohi; bhāsissāmī”ti.
«В таком случае, Сунаккхатта, слушай внимательно то, о чём я скажу».
“Evaṁ, bhante”ti kho sunakkhatto licchaviputto bhagavato paccassosi. Bhagavā etadavoca—
«Да, уважаемый», – ответил Благословенному Сунаккхатта, сын Личчхави. Благословенный сказал следующее:
Pañca kho ime, sunakkhatta, kāmaguṇā. Katame pañca? Cakkhuviññeyyā rūpā iṭṭhā kantā manāpā piyarūpā kāmūpasaṁhitā rajanīyā, sotaviññeyyā saddā …pe… ghānaviññeyyā gandhā … jivhāviññeyyā rasā … kāyaviññeyyā phoṭṭhabbā iṭṭhā kantā manāpā piyarūpā kāmūpasaṁhitā rajanīyā— ime kho, sunakkhatta, pañca kāmaguṇā.
«Сунаккхатта, есть эти пять нитей чувственных удовольствий. Какие пять? Формы, познаваемые глазом, – желанные, желаемые, приятные, привлекательные, связанные с чувственным желанием, вызывающие страсть. Звуки, познаваемые ухом… Запахи, познаваемые носом… Вкусы, познаваемые языком… Осязаемые вещи, познаваемые телом, – желанные, желаемые, приятные, привлекательные, связанные с чувственным желанием, вызывающие страсть. Таковы пять нитей чувственных удовольствий.
Ṭhānaṁ kho panetaṁ, sunakkhatta, vijjati yaṁ idhekacco purisapuggalo lokāmisādhimutto assa. Lokāmisādhimuttassa kho, sunakkhatta, purisapuggalassa tappatirūpī ceva kathā saṇṭhāti, tadanudhammañca anuvitakketi, anuvicāreti, tañca purisaṁ bhajati, tena ca vittiṁ āpajjati; āneñjapaṭisaṁyuttāya ca pana kathāya kacchamānāya na sussūsati, na sotaṁ odahati, na aññā cittaṁ upaṭṭhāpeti, na ca taṁ purisaṁ bhajati, na ca tena vittiṁ āpajjati.
Сунаккхатта, бывает так, что некий человек настроен на мирские материальные вещи. Когда человек настроен на мирские материальные вещи, он говорит только о том, что интересует его, и его мышление и обдумывание идут в этом русле. Он общается с подобным типом личности и находит в этом удовлетворение. Однако когда идёт разговор о непоколебимом, он не слушает, не склоняет ухо, не направляет ум к пониманию этого. Он не общается с подобным типом личности, не находит в этом удовлетворения.
Seyyathāpi, sunakkhatta, puriso sakamhā gāmā vā nigamā vā ciravippavuttho assa. So aññataraṁ purisaṁ passeyya tamhā gāmā vā nigamā vā acirapakkantaṁ. So taṁ purisaṁ tassa gāmassa vā nigamassa vā khematañca subhikkhatañca appābādhatañca puccheyya; tassa so puriso tassa gāmassa vā nigamassa vā khematañca subhikkhatañca appābādhatañca saṁseyya. Taṁ kiṁ maññasi, sunakkhatta, api nu so puriso tassa purisassa sussūseyya, sotaṁ odaheyya, aññā cittaṁ upaṭṭhāpeyya, tañca purisaṁ bhajeyya, tena ca vittiṁ āpajjeyyā”ti?
Сунаккхатта, представь человека, давным-давно ушедшего из родной деревни или города. И вот он повстречал бы другого человека, который только что ушёл из этой деревни или города. Он спросил бы того человека о том, не случилось ли чего с людьми той деревни или города, благоденствуют ли они, здоровы ли, и другой человек рассказал бы ему новости. Как ты думаешь, Сунаккхатта? Слушал бы тот первый человек его, склонял бы ухо, направлял бы ум к пониманию?» Общался бы он с подобным типом личности и находил бы в этом удовлетворение?
“Evaṁ, bhante”.
«Да, уважаемый».
“Evameva kho, sunakkhatta, ṭhānametaṁ vijjati yaṁ idhekacco purisapuggalo lokāmisādhimutto assa. Lokāmisādhimuttassa kho, sunakkhatta, purisapuggalassa tappatirūpī ceva kathā saṇṭhāti, tadanudhammañca anuvitakketi, anuvicāreti, tañca purisaṁ bhajati, tena ca vittiṁ āpajjati; āneñjapaṭisaṁyuttāya ca pana kathāya kacchamānāya na sussūsati, na sotaṁ odahati, na aññā cittaṁ upaṭṭhāpeti, na ca taṁ purisaṁ bhajati, na ca tena vittiṁ āpajjati. So evamassa veditabbo: ‘āneñjasaṁyojanena hi kho visaṁyutto lokāmisādhimutto purisapuggalo’ti.
«Точно так же, Сунаккхатта, бывает так, что некий человек настроен только на мирские материальные вещи, Когда человек настроен на мирские материальные вещи, он говорит только о том, что интересует его, и его мышление и обдумывание идут в этом русле. Он общается с подобным типом личности и находит в этом удовлетворение. Однако когда идёт разговор о непоколебимом, он не слушает, не склоняет ухо, не направляет ум к пониманию этого. Он не общается с подобным типом личности, не находит в этом удовлетворения. Его следует знать как человека, настроенного на мирские материальные вещи, отделённого от пут непоколебимого.
Ṭhānaṁ kho panetaṁ, sunakkhatta, vijjati yaṁ idhekacco purisapuggalo āneñjādhimutto assa. Āneñjādhimuttassa kho, sunakkhatta, purisapuggalassa tappatirūpī ceva kathā saṇṭhāti, tadanudhammañca anuvitakketi, anuvicāreti, tañca purisaṁ bhajati, tena ca vittiṁ āpajjati; lokāmisapaṭisaṁyuttāya ca pana kathāya kacchamānāya na sussūsati, na sotaṁ odahati, na aññā cittaṁ upaṭṭhāpeti, na ca taṁ purisaṁ bhajati, na ca tena vittiṁ āpajjati.
Сунаккхатта, бывает так, что некий человек настроен на непоколебимое. Когда человек настроен на непоколебимое, он говорит только о том, что интересует его, и его мышление и обдумывание идут в этом русле. Он общается с подобным типом личности и находит в этом удовлетворение. Однако когда идёт разговор о мирских материальных вещах, он не слушает, не склоняет ухо, не направляет ум к пониманию этого. Он не общается с подобным типом личности, не находит в этом удовлетворения.
Seyyathāpi, sunakkhatta, paṇḍupalāso bandhanā pavutto abhabbo haritattāya; evameva kho, sunakkhatta, āneñjādhimuttassa purisapuggalassa ye lokāmisasaṁyojane se pavutte. So evamassa veditabbo: ‘lokāmisasaṁyojanena hi kho visaṁyutto āneñjādhimutto purisapuggalo’ti.
Подобно тому, как жёлтый лист, оторвавшийся от стебля, не может стать вновь зелёным, точно так же, Сунаккхатта, когда человек настроен на непоколебимое, он сбросил путы мирских материальных вещей. Его следует знать как человека, отделённого от пут мирских материальных вещей, настроенного на непоколебимое.
Ṭhānaṁ kho panetaṁ, sunakkhatta, vijjati yaṁ idhekacco purisapuggalo ākiñcaññāyatanādhimutto assa. Ākiñcaññāyatanādhimuttassa kho, sunakkhatta, purisapuggalassa tappatirūpī ceva kathā saṇṭhāti, tadanudhammañca anuvitakketi, anuvicāreti, tañca purisaṁ bhajati, tena ca vittiṁ āpajjati; āneñjapaṭisaṁyuttāya ca pana kathāya kacchamānāya na sussūsati, na sotaṁ odahati, na aññā cittaṁ upaṭṭhāpeti, na ca taṁ purisaṁ bhajati, na ca tena vittiṁ āpajjati.
Сунаккхатта, бывает так, что некий человек настроен на сферу отсутствия всего. Когда человек настроен на сферу отсутствия всего, он говорит только о том, что интересует его, и его мышление и обдумывание идут в этом русле. Он общается с подобным типом личности и находит в этом удовлетворение. Однако когда идёт разговор о непоколебимом, он не слушает, не склоняет ухо, не направляет ум к пониманию этого. Он не общается с подобным типом личности, не находит в этом удовлетворения.
Seyyathāpi, sunakkhatta, puthusilā dvedhābhinnā appaṭisandhikā hoti; evameva kho, sunakkhatta, ākiñcaññāyatanādhimuttassa purisapuggalassa ye āneñjasaṁyojane se bhinne. So evamassa veditabbo: ‘āneñjasaṁyojanena hi kho visaṁyutto ākiñcaññāyatanādhimutto purisapuggalo’ti.
Подобно тому, как толстый камень, расколотый на две части, не может соединиться снова, точно так же, Сунаккхатта, когда человек настроен на сферу отсутствия всего, его путы непоколебимого были расколоты. Его следует знать как человека, отделённого от пут непоколебимого, настроенного на сферу отсутствия всего.
Ṭhānaṁ kho panetaṁ, sunakkhatta, vijjati yaṁ idhekacco purisapuggalo nevasaññānāsaññāyatanādhimutto assa. Nevasaññānāsaññāyatanādhimuttassa kho, sunakkhatta, purisapuggalassa tappatirūpī ceva kathā saṇṭhāti, tadanudhammañca anuvitakketi, anuvicāreti, tañca purisaṁ bhajati, tena ca vittiṁ āpajjati; ākiñcaññāyatanapaṭisaṁyuttāya ca pana kathāya kacchamānāya na sussūsati, na sotaṁ odahati, na aññā cittaṁ upaṭṭhāpeti, na ca taṁ purisaṁ bhajati, na ca tena vittiṁ āpajjati.
Сунаккхатта, бывает так, что некий человек настроен на сферу ни-восприятия-ни-не-восприятия. Когда человек настроен на сферу ни-восприятия-ни-не-восприятия, он говорит только о том, что интересует его, и его мышление и обдумывание идут в этом русле. Он общается с подобным типом личности и находит в этом удовлетворение. Однако когда идёт разговор о сфере отсутствия всего, он не слушает, не склоняет ухо, не направляет ум к пониманию этого. Он не общается с подобным типом личности, не находит в этом удовлетворения.
Seyyathāpi, sunakkhatta, puriso manuññabhojanaṁ bhuttāvī chaḍḍeyya. Taṁ kiṁ maññasi, sunakkhatta, api nu tassa purisassa tasmiṁ bhatte puna bhottukamyatā assā”ti?
Представь, как если бы человек съел некую восхитительную пищу и его вырвало бы. Как ты думаешь, Сунаккхатта? Было бы у того человека какое-либо желание съесть эту еду вновь?»
“No hetaṁ, bhante”. “Taṁ kissa hetu”? “Aduñhi, bhante, bhattaṁ paṭikūlasammatan”ti.
«Нет, уважаемый. И почему? Потому что эта еда считается отвратительной».
“Evameva kho, sunakkhatta, nevasaññānāsaññāyatanādhimuttassa purisapuggalassa ye ākiñcaññāyatanasaṁyojane se vante. So evamassa veditabbo: ‘ākiñcaññāyatanasaṁyojanena hi kho visaṁyutto nevasaññānāsaññāyatanādhimutto purisapuggalo’ti.
«Точно так же, Сунаккхатта, когда человек настроен на сферу ни-восприятия-ни-не-восприятия, его путы основы сферы отсутствия всего были отторгнуты. Его следует знать как человека, отделённого от пут сферы отсутствия всего, настроенного на сферу ни-восприятияни-не-восприятия.
Ṭhānaṁ kho panetaṁ, sunakkhatta, vijjati yaṁ idhekacco purisapuggalo sammā nibbānādhimutto assa. Sammā nibbānādhimuttassa kho, sunakkhatta, purisapuggalassa tappatirūpī ceva kathā saṇṭhāti, tadanudhammañca anuvitakketi, anuvicāreti, tañca purisaṁ bhajati, tena ca vittiṁ āpajjati; nevasaññānāsaññāyatanapaṭisaṁyuttāya ca pana kathāya kacchamānāya na sussūsati, na sotaṁ odahati, na aññā cittaṁ upaṭṭhāpeti, na ca taṁ purisaṁ bhajati, na ca tena vittiṁ āpajjati.
Далее, Сунаккхатта, бывает так, что некий человек всецело настроен на Ниббану. Когда человек всецело настроен на Ниббану, он говорит только о том, что интересует его, и его мышление и обдумывание идут в этом русле. Он общается с подобным типом личности и находит в этом удовлетворение. Однако когда идёт разговор о сфере ни-восприятия-ни-не-восприятия, он не слушает, не склоняет ухо, не направляет ум к пониманию этого. Он не общается с подобным типом личности, не находит в этом удовлетворения.
Seyyathāpi, sunakkhatta, tālo matthakacchinno abhabbo puna viruḷhiyā; evameva kho, sunakkhatta, sammā nibbānādhimuttassa purisapuggalassa ye nevasaññānāsaññāyatanasaṁyojane se ucchinnamūle tālāvatthukate anabhāvaṅkate āyatiṁ anuppādadhamme. So evamassa veditabbo: ‘nevasaññānāsaññāyatanasaṁyojanena hi kho visaṁyutto sammā nibbānādhimutto purisapuggalo’ti.
Подобно тому, как пальма с обрубленной верхушкой не может расти вновь, Точно так же, Сунаккхатта, когда человек всецело настроен на Ниббану, его путы сферы ни-восприятия-ни-не-восприятия срублены под корень, сделаны подобными обрубку пальмы, им положен конец, так что они более не смогут возникнуть в будущем. Его следует знать как человека, отделённого от пут сферы нивосприятия-ни-не-восприятия, всецело настроенного на Ниббану.
Ṭhānaṁ kho panetaṁ, sunakkhatta, vijjati yaṁ idhekaccassa bhikkhuno evamassa: ‘taṇhā kho sallaṁ samaṇena vuttaṁ, avijjāvisadoso, chandarāgabyāpādena ruppati. Taṁ me taṇhāsallaṁ pahīnaṁ, apanīto avijjāvisadoso, sammā nibbānādhimuttohamasmī’ti. Evaṁmāni assa atathaṁ samānaṁ. So yāni sammā nibbānādhimuttassa asappāyāni tāni anuyuñjeyya; asappāyaṁ cakkhunā rūpadassanaṁ anuyuñjeyya, asappāyaṁ sotena saddaṁ anuyuñjeyya, asappāyaṁ ghānena gandhaṁ anuyuñjeyya, asappāyaṁ jivhāya rasaṁ anuyuñjeyya, asappāyaṁ kāyena phoṭṭhabbaṁ anuyuñjeyya, asappāyaṁ manasā dhammaṁ anuyuñjeyya. Tassa asappāyaṁ cakkhunā rūpadassanaṁ anuyuttassa, asappāyaṁ sotena saddaṁ anuyuttassa, asappāyaṁ ghānena gandhaṁ anuyuttassa, asappāyaṁ jivhāya rasaṁ anuyuttassa, asappāyaṁ kāyena phoṭṭhabbaṁ anuyuttassa, asappāyaṁ manasā dhammaṁ anuyuttassa rāgo cittaṁ anuddhaṁseyya. So rāgānuddhaṁsitena cittena maraṇaṁ vā nigaccheyya maraṇamattaṁ vā dukkhaṁ.
Бывает так, Сунаккхатта, что некий бхикку думает: «Отшельник [Готама] сказал, что жажда – это стрела. Отрава неведения распространяется посредством желания, страсти, недоброжелательности. Эта стрела жажды была извлечена из меня. Отрава неведения выдворена. Я всецело настроен на Ниббану». Поскольку он представляет себя таковым, хотя это не соответствует действительности, он может стремиться к вещам, которые неуместны для всецело настроенного на Ниббану. Он может стремиться к видам неуместных форм глазом. Он может стремиться к неуместным звукам ухом, неуместным запахам носом, неуместным вкусам языком, неуместным осязаемым вещам телом, неуместным умственным феноменам умом. Когда он стремится к видам неуместных форм... умственным феноменам умом, страсть вторгается в его ум. С умом, наводнённым страстью, он навлекает на себя смерть или смертельные страдания.
Seyyathāpi, sunakkhatta, puriso sallena viddho assa savisena gāḷhūpalepanena. Tassa mittāmaccā ñātisālohitā bhisakkaṁ sallakattaṁ upaṭṭhāpeyyuṁ. Tassa so bhisakko sallakatto satthena vaṇamukhaṁ parikanteyya. Satthena vaṇamukhaṁ parikantitvā esaniyā sallaṁ eseyya. Esaniyā sallaṁ esitvā sallaṁ abbuheyya, apaneyya visadosaṁ saupādisesaṁ. Saupādisesoti jānamāno so evaṁ vadeyya: ‘ambho purisa, ubbhataṁ kho te sallaṁ, apanīto visadoso saupādiseso. Analañca te antarāyāya. Sappāyāni ceva bhojanāni bhuñjeyyāsi, mā te asappāyāni bhojanāni bhuñjato vaṇo assāvī assa. Kālena kālañca vaṇaṁ dhoveyyāsi, kālena kālaṁ vaṇamukhaṁ ālimpeyyāsi, mā te na kālena kālaṁ vaṇaṁ dhovato na kālena kālaṁ vaṇamukhaṁ ālimpato pubbalohitaṁ vaṇamukhaṁ pariyonandhi. Mā ca vātātape cārittaṁ anuyuñji, mā te vātātape cārittaṁ anuyuttassa rajosūkaṁ vaṇamukhaṁ anuddhaṁsesi. Vaṇānurakkhī ca, ambho purisa, vihareyyāsi vaṇasāropī’ti.
Представь, Сунаккхата, как если бы человека ранили стрелой, густо смазанной ядом, и его друзья и товарищи, его близкие и родственники привели бы врача, чтобы излечить его. Врач сделал бы круговой надрез вокруг раны ножом, прощупал стрелу зондом, извлёк стрелу и выдворил отраву, оставив [в ране] её след. Думая, что следа не осталось, он бы сказал: «Почтенный, стрела извлечена из тебя. Отрава выдворена так, что следа не осталось, она не способна причинить тебе вред. Ешь подходящую пищу. Не ешь неподходящей пищи, в противном случае рана загноится. Время от времени промывай рану, время от времени смазывай её, так чтобы кровь и гной не заполнили рану. Не ходи под солнцем и ветром, в противном случае пыль и грязь могут заразить рану. Следи за раной, почтенный, присматривай за ней, чтобы рана излечилась».
Tassa evamassa: ‘ubbhataṁ kho me sallaṁ, apanīto visadoso anupādiseso. Analañca me antarāyāyā’ti. So asappāyāni ceva bhojanāni bhuñjeyya. Tassa asappāyāni bhojanāni bhuñjato vaṇo assāvī assa. Na ca kālena kālaṁ vaṇaṁ dhoveyya, na ca kālena kālaṁ vaṇamukhaṁ ālimpeyya. Tassa na kālena kālaṁ vaṇaṁ dhovato, na kālena kālaṁ vaṇamukhaṁ ālimpato pubbalohitaṁ vaṇamukhaṁ pariyonandheyya. Vātātape ca cārittaṁ anuyuñjeyya. Tassa vātātape cārittaṁ anuyuttassa rajosūkaṁ vaṇamukhaṁ anuddhaṁseyya. Na ca vaṇānurakkhī vihareyya na vaṇasāropī. Tassa imissā ca asappāyakiriyāya, asuci visadoso apanīto saupādiseso tadubhayena vaṇo puthuttaṁ gaccheyya. So puthuttaṁ gatena vaṇena maraṇaṁ vā nigaccheyya maraṇamattaṁ vā dukkhaṁ.
Человек бы подумал: «Стрелу извлекли из меня. Отрава выдворена так, что следа не осталось, она не способна причинить мне вред». И он ел бы неподходящую пищу, и рана загноилась. Время от времени он не промывал рану, время от времени не смазывал её, и кровь и гной заполнили рану. Он ходил под ветром и солнцем, и пыль и грязь заразили рану. Он не следил за раной, не присматривал за ней, чтобы рана излечилась. И тогда, поскольку он делал неуместное, а также потому, что след от выдворенной заразной отравы остался, рана опухла, С умом, наводнённым страстью, он навлекает на себя смерть или смертельные страдания.
Evameva kho, sunakkhatta, ṭhānametaṁ vijjati yaṁ idhekaccassa bhikkhuno evamassa: ‘taṇhā kho sallaṁ samaṇena vuttaṁ, avijjāvisadoso chandarāgabyāpādena ruppati. Taṁ me taṇhāsallaṁ pahīnaṁ, apanīto avijjāvisadoso, sammā nibbānādhimuttohamasmī’ti. Evaṁmāni assa atathaṁ samānaṁ. So yāni sammā nibbānādhimuttassa asappāyāni tāni anuyuñjeyya, asappāyaṁ cakkhunā rūpadassanaṁ anuyuñjeyya, asappāyaṁ sotena saddaṁ anuyuñjeyya, asappāyaṁ ghānena gandhaṁ anuyuñjeyya, asappāyaṁ jivhāya rasaṁ anuyuñjeyya, asappāyaṁ kāyena phoṭṭhabbaṁ anuyuñjeyya, asappāyaṁ manasā dhammaṁ anuyuñjeyya. Tassa asappāyaṁ cakkhunā rūpadassanaṁ anuyuttassa, asappāyaṁ sotena saddaṁ anuyuttassa, asappāyaṁ ghānena gandhaṁ anuyuttassa, asappāyaṁ jivhāya rasaṁ anuyuttassa, asappāyaṁ kāyena phoṭṭhabbaṁ anuyuttassa, asappāyaṁ manasā dhammaṁ anuyuttassa rāgo cittaṁ anuddhaṁseyya. So rāgānuddhaṁsitena cittena maraṇaṁ vā nigaccheyya maraṇamattaṁ vā dukkhaṁ.
Точно так же, Сунаккхатта, бывает так, что некий бхикку думает: «Отшельник [Готама] сказал, что жажда – это стрела. Отрава неведения распространяется посредством желания, страсти, недоброжелательности. Эта стрела жажды была извлечена из меня. Отрава неведения выдворена. Я всецело настроен на Ниббану». Поскольку он представляет себя таковым, хотя это не соответствует действительности, он может стремиться к вещам, которые неуместны для всецело настроенного на Ниббану. Он может стремиться к видам неуместных форм глазом. Он может стремиться к неуместным звукам ухом, неуместным запахам носом, неуместным вкусам языком, неуместным осязаемым вещам телом, неуместным умственным феноменам умом. Когда он стремится к видам неуместных форм... умственным феноменам умом, страсть вторгается в его ум. С умом, наводнённым страстью, он навлекает на себя смерть или смертельные страдания.
Maraṇañhetaṁ, sunakkhatta, ariyassa vinaye yo sikkhaṁ paccakkhāya hīnāyāvattati; maraṇamattañhetaṁ, sunakkhatta, dukkhaṁ yaṁ aññataraṁ saṅkiliṭṭhaṁ āpattiṁ āpajjati.
Ведь такова смерть в Дисциплине Благородных, Сунаккхатта, – когда кто-либо оставляет [монашескую] тренировку и возвращается к низшей жизни [домохозяина]. И таково смертельное страдание – когда кто-либо совершает осквернённый проступок.
Ṭhānaṁ kho panetaṁ, sunakkhatta, vijjati yaṁ idhekaccassa bhikkhuno evamassa: ‘taṇhā kho sallaṁ samaṇena vuttaṁ, avijjāvisadoso chandarāgabyāpādena ruppati. Taṁ me taṇhāsallaṁ pahīnaṁ, apanīto avijjāvisadoso, sammā nibbānādhimuttohamasmī’ti. Sammā nibbānādhimuttasseva sato so yāni sammā nibbānādhimuttassa asappāyāni tāni nānuyuñjeyya, asappāyaṁ cakkhunā rūpadassanaṁ nānuyuñjeyya, asappāyaṁ sotena saddaṁ nānuyuñjeyya, asappāyaṁ ghānena gandhaṁ nānuyuñjeyya, asappāyaṁ jivhāya rasaṁ nānuyuñjeyya, asappāyaṁ kāyena phoṭṭhabbaṁ nānuyuñjeyya, asappāyaṁ manasā dhammaṁ nānuyuñjeyya. Tassa asappāyaṁ cakkhunā rūpadassanaṁ nānuyuttassa, asappāyaṁ sotena saddaṁ nānuyuttassa, asappāyaṁ ghānena gandhaṁ nānuyuttassa, asappāyaṁ jivhāya rasaṁ nānuyuttassa, asappāyaṁ kāyena phoṭṭhabbaṁ nānuyuttassa, asappāyaṁ manasā dhammaṁ nānuyuttassa rāgo cittaṁ nānuddhaṁseyya. So na rāgānuddhaṁsitena cittena neva maraṇaṁ vā nigaccheyya na maraṇamattaṁ vā dukkhaṁ.
Бывает так, Сунаккхатта, что некий бхикку думает: «Отшельник [Готама] сказал, что жажда – это стрела. Отрава неведения распространяется посредством желания, страсти, недоброжелательности. Эта стрела жажды была извлечена из меня. Отрава неведения выдворена. Я всецело настроен на Ниббану». Будучи тем, кто действительно всецело настроен на Ниббану, он не стремился бы к тем вещам, которые неуместны для всецело настроенного на Ниббану. Он не стремился бы к виду неуместных форм глазом... умственным феноменам умом. Страсть не вторглась бы в его ум. Поскольку его ум не наводнён страстью, он не повстречал бы смерть или смертельные муки.
Seyyathāpi, sunakkhatta, puriso sallena viddho assa savisena gāḷhūpalepanena. Tassa mittāmaccā ñātisālohitā bhisakkaṁ sallakattaṁ upaṭṭhāpeyyuṁ. Tassa so bhisakko sallakatto satthena vaṇamukhaṁ parikanteyya. Satthena vaṇamukhaṁ parikantitvā esaniyā sallaṁ eseyya. Esaniyā sallaṁ esitvā sallaṁ abbuheyya, apaneyya visadosaṁ anupādisesaṁ. Anupādisesoti jānamāno so evaṁ vadeyya: ‘ambho purisa, ubbhataṁ kho te sallaṁ, apanīto visadoso anupādiseso. Analañca te antarāyāya. Sappāyāni ceva bhojanāni bhuñjeyyāsi, mā te asappāyāni bhojanāni bhuñjato vaṇo assāvī assa. Kālena kālañca vaṇaṁ dhoveyyāsi, kālena kālaṁ vaṇamukhaṁ ālimpeyyāsi. Mā te na kālena kālaṁ vaṇaṁ dhovato na kālena kālaṁ vaṇamukhaṁ ālimpato pubbalohitaṁ vaṇamukhaṁ pariyonandhi. Mā ca vātātape cārittaṁ anuyuñji, mā te vātātape cārittaṁ anuyuttassa rajosūkaṁ vaṇamukhaṁ anuddhaṁsesi. Vaṇānurakkhī ca, ambho purisa, vihareyyāsi vaṇasāropī’ti.
Представь, Сунаккхата, как если бы человека ранили стрелой, густо смазанной ядом, и его друзья и товарищи, его близкие и родственники привели бы врача, чтобы излечить его. Врач сделал бы круговой надрез вокруг раны ножом, прощупал стрелу зондом, извлёк стрелу и выдворил отраву, не оставив следа. Зная, что следа не осталось, он бы сказал: «Почтенный, стрела извлечена из тебя. Отрава выдворена так, что следа не осталось, она не способна причинить тебе вред. Ешь подходящую пищу. Не ешь неподходящей пищи, в противном случае рана загноится. Время от времени промывай рану, время от времени смазывай её, так чтобы кровь и гной не заполнили рану. Не ходи под солнцем и ветром, в противном случае пыль и грязь могут заразить рану. Следи за раной, почтенный, присматривай за ней, чтобы рана излечилась».
Tassa evamassa: ‘ubbhataṁ kho me sallaṁ, apanīto visadoso anupādiseso. Analañca me antarāyāyā’ti. So sappāyāni ceva bhojanāni bhuñjeyya. Tassa sappāyāni bhojanāni bhuñjato vaṇo na assāvī assa. Kālena kālañca vaṇaṁ dhoveyya, kālena kālaṁ vaṇamukhaṁ ālimpeyya. Tassa kālena kālaṁ vaṇaṁ dhovato kālena kālaṁ vaṇamukhaṁ ālimpato na pubbalohitaṁ vaṇamukhaṁ pariyonandheyya. Na ca vātātape cārittaṁ anuyuñjeyya. Tassa vātātape cārittaṁ ananuyuttassa rajosūkaṁ vaṇamukhaṁ nānuddhaṁseyya. Vaṇānurakkhī ca vihareyya vaṇasāropī. Tassa imissā ca sappāyakiriyāya asu ca visadoso apanīto anupādiseso tadubhayena vaṇo viruheyya. So ruḷhena vaṇena sañchavinā neva maraṇaṁ vā nigaccheyya na maraṇamattaṁ vā dukkhaṁ.
Человек бы подумал: «Стрелу извлекли из меня. Отрава выдворена так, что следа не осталось, она не способна причинить мне вред». И он ел бы подходящую пищу, и рана не загноилась. Время от времени он промывал рану, время от времени смазывал её, и кровь и гной не заполнили рану. Он не ходил под ветром и солнцем, и пыль и грязь не заразили рану. Он следил за раной, присматривал за ней, чтобы рана излечилась. И тогда, поскольку он делал уместное, а также потому, что следа от выдворенной заразной отравы не осталось, рана излечилась, и так как она излечилась и затянулась кожей, он не повстречал бы смерть или смертельные муки.
Evameva kho, sunakkhatta, ṭhānametaṁ vijjati yaṁ idhekaccassa bhikkhuno evamassa: ‘taṇhā kho sallaṁ samaṇena vuttaṁ, avijjāvisadoso chandarāgabyāpādena ruppati. Taṁ me taṇhāsallaṁ pahīnaṁ, apanīto avijjāvisadoso, sammā nibbānādhimuttohamasmī’ti. Sammā nibbānādhimuttasseva sato so yāni sammā nibbānādhimuttassa asappāyāni tāni nānuyuñjeyya, asappāyaṁ cakkhunā rūpadassanaṁ nānuyuñjeyya, asappāyaṁ sotena saddaṁ nānuyuñjeyya, asappāyaṁ ghānena gandhaṁ nānuyuñjeyya, asappāyaṁ jivhāya rasaṁ nānuyuñjeyya, asappāyaṁ kāyena phoṭṭhabbaṁ nānuyuñjeyya, asappāyaṁ manasā dhammaṁ nānuyuñjeyya. Tassa asappāyaṁ cakkhunā rūpadassanaṁ nānuyuttassa, asappāyaṁ sotena saddaṁ nānuyuttassa, asappāyaṁ ghānena gandhaṁ nānuyuttassa, asappāyaṁ jivhāya rasaṁ nānuyuttassa, asappāyaṁ kāyena phoṭṭhabbaṁ nānuyuttassa, asappāyaṁ manasā dhammaṁ nānuyuttassa, rāgo cittaṁ nānuddhaṁseyya. So na rāgānuddhaṁsitena cittena neva maraṇaṁ vā nigaccheyya na maraṇamattaṁ vā dukkhaṁ.
Точно так же, Сунаккхатта, бывает так, что некий бхикку думает: «Отшельник [Готама] сказал, что жажда – это стрела. Отрава неведения распространяется посредством желания, страсти, недоброжелательности. Эта стрела жажды была извлечена из меня. Отрава неведения выдворена. Я всецело настроен на Ниббану». Будучи тем, кто действительно всецело настроен на Ниббану, он не стремился бы к тем вещам, которые неуместны для всецело настроенного на Ниббану. Он не стремился бы к виду неуместных форм глазом... умственным феноменам умом. Страсть не вторглась бы в его ум. Поскольку его ум не наводнён страстью, он не повстречал бы смерть или смертельные муки.
Upamā kho me ayaṁ, sunakkhatta, katā atthassa viññāpanāya. Ayaṁyevettha attho— vaṇoti kho, sunakkhatta, channetaṁ ajjhattikānaṁ āyatanānaṁ adhivacanaṁ; visadosoti kho, sunakkhatta, avijjāyetaṁ adhivacanaṁ; sallanti kho, sunakkhatta, taṇhāyetaṁ adhivacanaṁ; esanīti kho, sunakkhatta, satiyāyetaṁ adhivacanaṁ; satthanti kho, sunakkhatta, ariyāyetaṁ paññāya adhivacanaṁ; bhisakko sallakattoti kho, sunakkhatta, tathāgatassetaṁ adhivacanaṁ arahato sammāsambuddhassa.
Сунаккхатта, я привёл этот пример, чтобы донести смысл. Смысл таков: «Рана» – это обозначение шести внутренних сфер. «Отрава» – обозначение неведения. «Стрела» – обозначение жажды. «Зонд» – обозначение внимательности. «Нож» – обозначение благородной мудрости. «Врач» – обозначение Татхагаты, Совершенного, Полностью Просветлённого.
So vata, sunakkhatta, bhikkhu chasu phassāyatanesu saṁvutakārī. ‘Upadhi dukkhassa mūlan’ti—iti viditvā nirupadhi upadhisaṅkhaye vimutto upadhismiṁ vā kāyaṁ upasaṁharissati cittaṁ vā uppādessatīti—netaṁ ṭhānaṁ vijjati.
Этот бхикку, Сунаккхатта, является тем, кто практикует сдержанность в шести сферах контакта. Поняв, что обретение – это корень страдания, не имея обретений, освобождённый в уничтожении обретений, он не может направить своё тело или побудить свой ум к какому-либо обретению.
Seyyathāpi, sunakkhatta, āpānīyakaṁso vaṇṇasampanno gandhasampanno rasasampanno; so ca kho visena saṁsaṭṭho. Atha puriso āgaccheyya jīvitukāmo amaritukāmo sukhakāmo dukkhapaṭikūlo. Taṁ kiṁ maññasi, sunakkhatta, api nu so puriso amuṁ āpānīyakaṁsaṁ piveyya yaṁ jaññā: ‘imāhaṁ pivitvā maraṇaṁ vā nigacchāmi maraṇamattaṁ vā dukkhan’”ti?
Представьте бронзовую чашу с напитком, обладающим хорошим цветом, вкусом и запахом, но смешанным с ядом, и пришёл бы человек, который хотел жить и не хотел умирать, который хотел удовольствия и отвращался от боли. Как ты думаешь, Сунаккхатта? стал бы тот человек пить из той чаши с напитком, зная: «Если она меня укусит, я повстречаю смерть или смертельные муки»?
“No hetaṁ, bhante”.
«Нет, уважаемый».
“Evameva kho, sunakkhatta, so vata bhikkhu chasu phassāyatanesu saṁvutakārī. ‘Upadhi dukkhassa mūlan’ti—iti viditvā nirupadhi upadhisaṅkhaye vimutto upadhismiṁ vā kāyaṁ upasaṁharissati cittaṁ vā uppādessatīti—netaṁ ṭhānaṁ vijjati.
«Точно так же этот бхикку является тем, кто практикует сдержанность... Поняв, что обретение – это корень страдания, не имея обретений, освобождённый в уничтожении обретений, он не может направить своё тело или побудить свой ум к какому-либо обретению.
Seyyathāpi, sunakkhatta, āsīviso ghoraviso. Atha puriso āgaccheyya jīvitukāmo amaritukāmo sukhakāmo dukkhapaṭikūlo. Taṁ kiṁ maññasi, sunakkhatta, api nu so puriso amussa āsīvisassa ghoravisassa hatthaṁ vā aṅguṭṭhaṁ vā dajjā yaṁ jaññā: ‘imināhaṁ daṭṭho maraṇaṁ vā nigacchāmi maraṇamattaṁ vā dukkhan’”ti?
Представь, Сунаккхатта, смертельно ядовитую змею, и пришёл бы человек, который хотел жить и не хотел умирать, который хотел удовольствия и отвращался от боли. Как ты думаешь, Сунаккхатта? Протянул бы тот человек этой змее свою ладонь или большой палец, зная: «Если она меня укусит, я повстречаю смерть или смертельные муки»?
“No hetaṁ, bhante”.
«Нет, уважаемый».
“Evameva kho, sunakkhatta, so vata bhikkhu chasu phassāyatanesu saṁvutakārī. ‘Upadhi dukkhassa mūlan’ti—iti viditvā nirupadhi upadhisaṅkhaye vimutto upadhismiṁ vā kāyaṁ upasaṁharissati cittaṁ vā uppādessatīti— netaṁ ṭhānaṁ vijjatī”ti.
«Точно так же этот бхикку является тем, кто практикует сдержанность... Поняв, что обретение – это корень страдания, не имея обретений, освобождённый в уничтожении обретений, он не может направить своё тело или побудить свой ум к какому-либо обретению».
Idamavoca bhagavā. Attamano sunakkhatto licchaviputto bhagavato bhāsitaṁ abhinandīti.
Так сказал Благословенный. Так сказал Благословенный. Сунаккхатта, сын [клана] Личчхави, был доволен и восхитился словами Благословенного.
Sunakkhattasuttaṁ niṭṭhitaṁ pañcamaṁ.